но ты был мне ближе, чем друг, больше, чем брат.
и я даже думать не смел, что ты - виноват.

а потом я нашел себе жизнь и стал ее поживать.
а потом ты ушел, и куда мне ее девать?

я привык быть податливым хлебом в твоей горсти,
хоть и клянчил свободы, и умолял “пусти”.

нехорошее время настало в доме моем.
почерневшие листья осыпались в водоем,

и просело крыльцо, и флюгер на крыше смолк.
и ни друг ко мне не приходит, ни брат, ни волк.

возврати мои крохи - кажется, ты унес.
нехорошее что-то случилось со мной всерьез.

ты виновен в одном - что раскрошив в горсти,
жизнь мою мне оставил. прости. прости.

все, что плыло, пылало, лилось и плавилось,
станет трухой и пеплом, бессильным крошевом.
ты позабудешь все, что во мне так нравилось.
впрочем, утешься. там - ничего хорошего.

пестуй же данное в дар, через край растущее.
помни то, что разрушено и запорошено.
нашим прошлым полакомится грядущее.
обними меня и прощай.
и всего хорошего.

есть же и те, в чьем внутреннем диалоге,
бог - основной собеседник, главная нота,
куда не посмотришь - вот он,
или она.

и не нужно музыки рая, запаха серы.
кто смотрит в небо, дрожа от любви и страха,
тот знает бога не понаслышке,
извне или внутри.

там наверху очень много одной атмосферы,
а за ней и вообще бесконечность.
а ты вышел из праха -
а горишь, как факел.

вот он я, господи, посмотри.

я притупил свой жар,
ты заглушишь мой зов.
был нездоров и желт, стану силен и чист.
сутки сместили в ноль стрелку твоих часов.
время пошло.
подъем.
перевернули лист.

я пережду в тебе год и двенадцать дней.
высплюсь, в конце концов.
сны и мечты изгнать.
ты обешай за год так охладиться к ней,
чтоб я, проснувшись, мог снова ее не знать.

Что слова мои корм для птиц,
для людей ни сытны, ни ценны,
что дела мои лист сухой,
нынче есть он, а завтра нет.
Ты играешь мои слова,
я сижу возле края сцены,
я смотрю в полутемный зал -
в чьем лице отзовется свет?

Ты еще не явился в мир -
я набрасывал эту пьесу.
Чистовик присыпал песком,
черновик придавал огню.
Ты метался из плена в плен,
в пасть дворца и объятья лесу.
Я хранил для тебя твой смысл,
и поныне его храню.

Драматург я - не бог весть что,
ты актер, прямо скажем, тоже.
Но вдвоем мы-то целый мир,
сотни нитей любых судеб.
Нити вяжутся в новый строй,
если это не мы, то кто же?
Я всегда был умен и слаб.
Ты всегда был силен и слеп.

Беден наш шутовской театр -
только грим, ни парчи, ни флера.
И дублеров здесь тоже нет.
Я отдал все, что смог отдать.
Слейся с пьесой - в последний час
ты останешься без суфлера.
Я-то знаю конец, а ты -

будешь вынужден угадать.

Где ты бродишь, прекрасная дева?
Мне не важны ни возраст, ни стать.
Укажи мне - направо? Налево?
Было близко. Теперь - не достать.

Где родишься ты, нежное чадо?
Где отцовство, где дом, где уют?
Детки нынче - кривая отрада,
матом блеют и водкой блюют.

Где летаешь, о дивное диво?
Помню - было. Пропало и нет.
Дай хотя бы закончить красиво -
ствол, Венеция, дым сигарет.

Дай мне правду, лекарство от зуда,
ребра жесткости в шаткий настил,
завершенье судьбы, голос чуда -
где я, что и когда упустил?

Брать имена самому - довольно опасный труд.
Увидишь воду в ложбине и скажешь - озеро, пруд.
Увидишь трусость в себе, но, спорим, что слово “трус”
для имени резковато, на самый свободный вкус.

Прошлое имя долго весьма подходило мне.
Но время смещает центры, и вот уже не вполне
созвучен твой прошлый выбор скрипу в моем нутре
и тихим щелчкам реакций и снам в мозговой коре.

Я взвесил свои мотивы, нашел, что они, как ртуть -
Изящны и торопливы, но не легки отнюдь.
Поэтому дай мне имя, внимателен будь и строг.
Ты знаешь. Ты сам поставил мне мой именной порог.

6 февраля 2008

На драконов не кнут, не загон и не сеть.
Что спасешь - то твое. Прежде чем умереть,
овладел незатейливым смыслом:
не копить, не стеречь, не хранить, но спасать.
Над обугленным домом не локти кусать,
а играть на свирели, чудить и плясать.
Столб огня или дым коромыслом? -

То и это пускай. Ни кола ни двора.
Рык драконий до ночи, свирель до утра -
это пища легенд, но не сплетен.
Так играй, скоморох, так пляши, дуралей -
ни детей, ни жены, ни чужой, ни своей.
Ты драконьею болью страдай и болей,
Ты драконьею волей бессмертен.

Был драконий пастух, стал драконий святой.
Конопат, лопоух, в эту роль, как влитой,
встал и врос, от сейчас и навечно.
В прах деревня одна и из праха одна.
Вот и новый сосед и другая жена.
А драконья обитель всегда ожжена,
и число твоих стад бесконечно.

5 февраля 2008

Нет таких прегрешений в послужном моем списке,
чтоб краснеть, спотыкаться или блеять смущенно.
От начала до края путь был горький. Но близкий.
На краю не краснеют, о прекрасная донна.

Из прохладной купели, из хрустального рая
Извлекаешь подарки, все дороже и краше.
Да, смущен, я не скрою. Но того, что не знаю,
Не беру даже даром. Красота, да не наша.

Новобранец смелее, чем записано в деле.
Доброволец спокойней, чем он хочет смотреться.
Что мне сердце, что нервы? Вот предел. На пределе
за твое одобренье мне не жалко и сердца.

Эхом стонет внутри пустота, и страсть
Как-нибудь утолиться ждет.
Протяни мне слово, не дай упасть,
Нить и медь моя, соль и мед.

Лабиринты идей, и пустой глагол -
Ни словечка из пустоты.
Мед мой сладок, но так мой язык тяжел,
Пальцы словно в свинец влиты.

На траве слова, в голове дрова,
Что ж за это меня – казнить?
Словно колокол гулкий моя голова.
Соль и мед мои, медь и нить.