A fool is never wise

Что слова мои корм для птиц,
для людей ни сытны, ни ценны,
что дела мои лист сухой,
нынче есть он, а завтра нет.
Ты играешь мои слова,
я сижу возле края сцены,
я смотрю в полутемный зал -
в чьем лице отзовется свет?

Ты еще не явился в мир -
я набрасывал эту пьесу.
Чистовик присыпал песком,
черновик придавал огню.
Ты метался из плена в плен,
в пасть дворца и объятья лесу.
Я хранил для тебя твой смысл,
и поныне его храню.

Драматург я - не бог весть что,
ты актер, прямо скажем, тоже.
Но вдвоем мы-то целый мир,
сотни нитей любых судеб.
Нити вяжутся в новый строй,
если это не мы, то кто же?
Я всегда был умен и слаб.
Ты всегда был силен и слеп.

Беден наш шутовской театр -
только грим, ни парчи, ни флера.
И дублеров здесь тоже нет.
Я отдал все, что смог отдать.
Слейся с пьесой - в последний час
ты останешься без суфлера.
Я-то знаю конец, а ты -

будешь вынужден угадать.

Что, драконий пастух, тяжела ли судьба?
От сгоревшего хлеба до твердого лба,
о который все беды - горохом?
Ни кошмары ночные тебе не страшны,
ни блудливые очи соседской жены,
ни далекие войны чужой стороны.
Есть, и будешь, и был скоморохом.

На драконов не кнут, не загон и не сеть.
Что спасешь - то твое. Прежде чем умереть,
овладел незатейливым смыслом:
не копить, не стеречь, не хранить, но спасать.
Над обугленным домом не локти кусать,
а играть на свирели, чудить и плясать.
Столб огня или дым коромыслом? -

То и это пускай. Ни кола ни двора.
Рык драконий до ночи, свирель до утра -
это пища легенд, но не сплетен.
Так играй, скоморох, так пляши, дуралей -
ни детей, ни жены, ни чужой, ни своей.
Ты драконьею болью страдай и болей,
Ты драконьею волей бессмертен.

Был драконий пастух, стал драконий святой.
Конопат, лопоух, в эту роль, как влитой,
встал и врос, от сейчас и навечно.
В прах деревня одна и из праха одна.
Вот и новый сосед и другая жена.
А драконья обитель всегда ожжена,
и число твоих стад бесконечно.

5 февраля 2008

От холодного пота до густого румянца
ты смущаешь мне сердце. Или треплешь мне нервы.
Проверяешь на крепость прыть да жуть новобранца,
страсть да честь добровольца. Проверяй, не я первый.

Нет таких прегрешений в послужном моем списке,
чтоб краснеть, спотыкаться или блеять смущенно.
От начала до края путь был горький. Но близкий.
На краю не краснеют, о прекрасная донна.

Из прохладной купели, из хрустального рая
Извлекаешь подарки, все дороже и краше.
Да, смущен, я не скрою. Но того, что не знаю,
Не беру даже даром. Красота, да не наша.

Новобранец смелее, чем записано в деле.
Доброволец спокойней, чем он хочет смотреться.
Что мне сердце, что нервы? Вот предел. На пределе
за твое одобренье мне не жалко и сердца.

Я могу отозвать войска - и провести атаку.
Спотыкаясь о мои причуды, офицеры бледнеют,
и седой генерал, потирая висок, прогоняет собаку
и кричит на денщика, пока тот его нервно бреет.

А я тоже нервный, у меня мигрень, между прочим,
и мне напророчили смерть от тупого предмета.
Я не знаю предметов тупее власти, и к ночи
читаю не сводки с фронтов, а какого-нибудь поэта.

Потому что он тоже жил под открытым адом,
а потом его расстреляли, и при чем - свои же.
Впрочем, это хорошая смерть, так ему и надо.
Это сводки с другого фронта, и он все ближе.

Если ночью моя невеста меня захочет,
я скажу, чтобы шла к адмиралу, он резв и молод.
У меня же мигрень, и открытый ад надо мной грохочет.
И тупым предметом взнесен его темный молот.

психология крыш отрицает жизнь как движение вдоль.
эти розы, где нет стекла, флюгера-кресты!
тот, кто смотрит вверх, видел, как сходит на ноль
горизонт и вертикаль начинается из пустоты.

невозможно бояться в секунде от Судного дня.
когда ангел трубит – черепица встает на дыбы,
и катушка времени сматывает меня –
и я знаю об этом, видел в самом начале своей судьбы.

педагогика крыш не лучше и не хуже любой другой.
нас учили, что после смерти бывает ад,
а она говорит, смеясь, звеня, изгибая себя дугой:

нет ни жизни, ни смерти. есть ось координат.

ворочаться молча, смотреть во сне,
кино про то, что не быть весне,
про то, что таких, как мы, дорогой,
не вынес никто другой.

саперской лопаткой копать судьбу,
в который раз получать по лбу.
набить бы лицо. но не носит лица
То, Чему Нет Конца.

зато умеет творить, дарить
за просто так золотую нить
осенних дней. и счастливых снов.
и жалких конечных слов.

это холодный лед. это теплый свет.
это ложка, а это, малышка, кубик.
это зубная паста, а это тюбик -
домик ее. а это вот - пистолет.

это собачка, а это собачья лапа.
это лошадка, и в гриву ее, и в хвост.
это - книжки навырост, а мерить рост
будет тебе не добрый веселый папа,
а недобрый камю, грустный сартр и фрост.
и не скажу, что это будет легко.

это, малышка, чашка, в ней - молоко.
это, родная, мысли, а в них - похмелье.
это, смотри, монах, а вот это - келья,
домик его. а это “вдова клико”.

это стакан граненый, бокал хрустальный.
это котел, в котором кипит смола.
это крылья - белы, словно смерть бела.
или черные крылья, плохи дела.
это велосипед, он же конь педальный.

это дубовый стол, это крепкий стул,
а от него проводки и большой рубильник.
это петля, последний приют для сильных.
это таблетки для слабых, а вот Катулл
Гай Валерий с мальчиком и фалерном,
это такое, малышка, у них вино.

это стихи, моя детка, не то, чтоб скверно
мне от них, но холодно и темно.

это пушистый снег. это серый слон.
это руки папины на подушке.
это, родная, будущие пирушки.
это все сон, моя девочка, это сон.

виноград рассыпается по песку.
солнце крошит в волну золотые грани,
снова сон готовится ко броску,
несмотря на сотни чужих стараний.

это праздник, когда тебе говорят:
ты мне нужен. но нужен ли ты на деле?
по камням рассыпался виноград.
мы так долго шли не куда хотели.

это больно, когда тебе снится боль
та же, что на яву, только четче, ярче.
золотая рыбка плеснет: изволь,
говори, мол, чего пожелаешь, старче.

а чего пожелаю, не знаю сам.
или знаю, но страшно, ей-богу, рыбка.
от морщин нет доверия к чудесам.
улыбаюсь. молчу. отступаю зыбко.

дохлый номер – сидеть, закаляя волю,
и буравить взглядом морские дали.
то ли ветер не тот, то ли месяц, то ли
год. не ждали, что будет? и мы не ждали.
…
вот возмем копыта, что деток месят…
а ты думал, Улисс?.. так легко быть папой?
посмотри на жену, двадцать лет – не месяц.
уже тянется старость костлявой лапой.

трижды Трою проклясть – это нам не диво.
только что теперь тем, кто лежит под Троей?
яблок - много на свете, что есть красиво –
не мальчишке судить. и богинь – не трое,

и девиц, тем паче. вот нитка, скажем…
из таких наряды бывают алы,
смерть для братца и парус чернее сажи.
и цари просто так не сигают в скалы.
…
в подражании есть безусловный бонус.
стих отглажен до нас, чем ровней, тем краше.
под рукой размеренно дышит Хронос.
или Кронос, тот еще был папаша.

я имею право лежать на дне,
знать, что вода протекает во мне,
и смотреть на размытый закат,
что загорается над.

с мыслью о безусловном грядущем,
со спокойным сном, без борьбы с удушьем.
я – только лицо под стеклом воды.
а над водой – ты.

два города на берегах реки.
в воду уходит тепло руки.
след ладони в воде, словно снимок фото –
моментален. то-то.

я даю себе право служить мостом.
на мосту – собака виляет хвостом,
человек улыбается, солнце встает.
кот умывается. вот.